Неточные совпадения
Фенечка вся
покраснела от смущения и
от радости. Она боялась Павла Петровича: он почти никогда не говорил с ней.
Милые, твердые,
красные губы ее всё так же морщились, как и прежде при виде его,
от неудержимой
радости.
Мы сидели раз вечером с Иваном Евдокимовичем в моей учебной комнате, и Иван Евдокимович, по обыкновению запивая кислыми щами всякое предложение, толковал о «гексаметре», страшно рубя на стопы голосом и рукой каждый стих из Гнедичевой «Илиады», — вдруг на дворе снег завизжал как-то иначе, чем
от городских саней, подвязанный колокольчик позванивал остатком голоса, говор на дворе… я вспыхнул в лице, мне было не до рубленого гнева «Ахиллеса, Пелеева сына», я бросился стремглав в переднюю, а тверская кузина, закутанная в шубах, шалях, шарфах, в капоре и в белых мохнатых сапогах,
красная от морозу, а может, и
от радости, бросилась меня целовать.
Английский народ при вести, что человек «
красной рубашки», что раненный итальянской пулей едет к нему в гости, встрепенулся и взмахнул своими крыльями, отвыкнувшими
от полета и потерявшими гибкость
от тяжелой и беспрерывной работы. В этом взмахе была не одна
радость и не одна любовь — в нем была жалоба, был ропот, был стон — в апотеозе одного было порицание другим.
Теперь избавлюсь
от хлопот!»
И шапку старого злодея
Княжна,
от радости краснея,
Надела задом наперед.
Он схватил мои руки, целовал их, прижимал к груди своей, уговаривал, утешал меня; он был сильно тронут; не помню, что он мне говорил, но только я и плакала, и смеялась, и опять плакала,
краснела, не могла слова вымолвить
от радости.
— Что такое?.. Кто приехал? — спрашивала та, немного даже
покраснев от такой ласки Клеопатры Петровны, которая не в состоянии была даже,
от слез и
радости, рассказать, а подала письмо Прыхиной.
Зато иногда, — ох, редко, редко! — судьба бывала ко мне милостива. Я сталкивался с Конопацкими в гуще выходящего потока, увильнуть никуда нельзя было. Екатерина Матвеевна, смеясь черными глазами, заговаривала со мною. Катя,
краснея, протягивала руку. И я шел с ними уж до самого их дома, и они приглашали зайти; я отнекивался, но в конце концов заходил. И уходил поздно вечером, пьяный
от счастья, с запасом
радости и мечтаний на многие недели.
— Но ты не знал и только немногие знали, что небольшая часть их все же уцелела и осталась жить там, за Стенами. Голые — они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую,
красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать
от страха,
от радости,
от бешеного гнева,
от холода, пусть молятся огню. И мы, Мефи, — мы хотим…
Лицо немой
покраснело, и она дико загудела
от радости.
После обеда, гуляя в саду, я встретился с «утопленницей». Увидев меня, она страшно
покраснела и — странная женщина — засмеялась
от счастья. Стыд на ее лице смешался с
радостью, горе с счастьем. Поглядев на меня искоса, она разбежалась и, не говоря ни слова, повисла мне на шею.
Лелька вспыхнула
от радости: никогда она не ждала, что он скажет ей так. До смешного
покраснела и засияла, как маленькая девочка.
Уляша застенчиво улыбнулась и опустила глаза. Катя, сквозь стыд, сквозь гадливую дрожь душевную, упоенно торжествовала, — торжествовала широкою
радостью освобождения
от душевных запретов,
радостью выхода на открывающуюся дорогу. И меж бараньих шапок и черных свит она опять видела белые спины в
красных полосах, и вздрагивала
от отвращения, и отворачивалась.
— Позвольте, я напишу ему, папаша? — вздрагивая
от радости и вся
красная, тихо попросила Любовь…
И вот, в час веселья, разгула, гордых воспоминаний о битвах и победах, в шуме музыки и народных игр пред палаткой царя, где прыгали бесчисленные пестрые шуты, боролись силачи, изгибались канатные плясуны, заставляя думать, что в их телах нет костей, состязаясь в ловкости убивать, фехтовали воины и шло представление со слонами, которых окрасили в
красный и зеленый цвета, сделав этим одних — ужасными и смешными — других, — в этот час
радости людей Тимура, пьяных
от страха пред ним,
от гордости славой его,
от усталости побед, и вина, и кумыса, — в этот безумный час, вдруг, сквозь шум, как молния сквозь тучу, до ушей победителя Баязета-султана [Баязет-султан — Боязид 1, по прозвищу Йылдырым — «Молния» (1347–1402).
— Нет,
радость моя, речь-то у нас была об Антоне-лекаре. А куда как жаль, что басурман! такого молодца и между нашими москвичами поискать. Всем взял: и ростом, и пригожеством; взглянет — словно жемчугом окатным дарит, кудри по плечам лежат, словно жар горят, бел, румян, будто
красная девица. Диву даешься, откуда такая красота, с божьего ли изволения или неспросту,
от нечистого наваждения. Так бы и глядела на него, да кабы не грех молвить, и на том свете досыта б не насмотрелась.
От такой небывалой благодарности Антон
покраснел до белка глаз и смутился… Несвязно, едва внятно изъясняет он свою
радость, что возвратил к жизни такое прекрасное существо. Вспомнив о брате Анастасии, он не удивляется, почему гречанка предпочтена вдове Селиновой.
Он не
краснел ни
от гнева, ни
от радости, а бледнел.
Люди, не сопротивляясь, бежали
от него, сами падали под ноги ему, но Вавило не чувствовал ни
радости, ни удовольствия бить их. Его обняла тягостная усталость, он сел на землю и вытянул ноги, оглянулся: сидел за собором, у тротуарной тумбы, против чьих-то
красных запертых ворот.
Глаза у ротмистра горели свирепой
радостью, и лицо,
красное от возбуждения, судорожно подергивалось. Он разжег алчность трактирщика и, убедив его действовать возможно скорее, ушел торжествующий и непреклонно свирепый.
Но дальше повторялось одно и то же, за исключением одного места, где Утка текла в суженном русле и мережку можно было перекинуть с одного берега на другой. Николай Матвеич особенно долго ботал, загоняя рыбу сверху реки и снизу. Вода в реке была светлая, и я все время любовался, как в мережке запутывалась разная рыба. Особенно красивы были окуни с их
красными плавниками и пестрой темно-зеленой чешуей. Я прыгал
от радости, как дикарь.
Феноген Иваныч, еще немного выпивший
от радости, вышел на воздух с целью слегка прохладить свою голову, и в то время, когда он поглаживал руками
красную лысину, на которой снежинки таяли, как на раскаленной плите, он с удивлением увидел Николая.